Богданова Ольга Владимировна, доктор филологических наук, профессор, Научно-исследовательская лаборатория перспективных проектов в образовании
ResearcherID: C-5907-2016 ScopusAuthorID 57219902824
Санкт-Петербург
Olga V. Bogdanova, Doctor of Philology, Professor, Research Laboratory for Advanced Projects in Education
ResearcherID: C-5907-2016 ScopusAuthorID 57219902824
St. Petersburg
Баранова Татьяна Николаевна, соискатель, кафедра русской литературы
Санкт-Петербург
Tatyana N. Baranova, degree seeker, Department of Russian Literature
St. Petersburg
В статье предложена интерпретация известного стихотворения И. Бродского «Большая элегия Джону Донну» (1963). Если традиционно элегия рассматривается в сопоставлении с текстами английского средневекового поэта и проповедника, когда в стихах Бродского выявляются переклички с поэтическими и прозаическими строками Дж. Донна, то авторами статьи предложен иной подход — рассмотрение «Большой элегии…» как самостоятельного произведения Бродского, в малой степени связанного со стихами и проповедями аббата собора св. Павла. Показано, что на момент создания элегии молодой поэт крайне мало знал Донна и о Донне, в результате элегия стала развитием собственных идей и представлений Бродского, которые уже проступали в его предшествующем творчестве. Ни одна из аллюзий к Донну, которые предлагали критики, не оказалась собственно донновской, но была органична мироощущению самого поэта той поры. В ходе анализа уточнена жанровая специфика «Большой элегии Джону Донну» и продемонстрирована связь с жанром «больших стихотворений» Бродского. Утверждается, что «Большая элегия Джону Донну» явилась не образцом ученичества у Донна, но воплощением тех мучительных раздумий, которые были порождены страшным ранним диагнозом «порок сердца». В большой элегии Бродский примерял на себя маску Донна и в подобной мистификации пытался прикоснуться к тайнам жизни-смерти, сна-смерти, постижения той «хоровой выси», которая выше Господа.
This article offers an interpretation of the well-known poem by Joseph Brodsky, ‘Great Elegy for John Donne’ (1963). While traditionally elegy is analyzed in comparison with texts of the English medieval poet and preacher, where echoes of poetic and prose lines of John Donne are identified in Brodsky’s verses, the authors propose a different approach — viewing ‘Great Elegy...’ as an independent work by Brodsky, loosely connected to the verses and sermons of the abbot of St. Paul’s Cathedral. It is shown that at the time of creating the elegy, the young poet knew very little about Donne, leading the elegy to be an extension of Brodsky’s own ideas and beliefs that were already present in his previous works. None of the allusions to Donne suggested by critics were genuinely Donnesque but rather organic to the poet’s worldview at that time. The genre specificity of “Great Elegy for John Donne” is clarified during the analysis, demonstrating its connection to Brodsky’s genre of “great poems.” It is argued that the elegy was not a model of discipleship to Donne but an embodiment of the painful reflections prompted by a terrifying early diagnosis of “heart defect.” In this grand elegy, Brodsky donned Donne’s mask and through such mystification attempted to touch upon the mysteries of life-death, sleep-death, and grasp that “choral height” which transcends the Lord.
The authors declare that there are no conflicts of interest present.